Он резко проснулся. Мир за пределами убежища гремел, трещал и явно рушился. Он вскочил с нагретого места и через секунду оказался возле небольшой дыры, служившей входом. Осмотревшись, он спрыгнул в высокую траву, покрытую легкой утренней изморозью. Порывы ветра со стороны моря продирали холодом до костей. Солнце ещё не взошло, но вокруг было светло, как днём. Обернувшись, он увидел, убежища больше нет. Мерзкий скрежет трущегося металла и то, что было когда-то домом стало бесформенной кучей металлолома.
Оставаться на месте больше не было смысла, и он быстрым шагом отправился прочь от того места, где еще недавно было безопасно, тепло и временами даже уютно. Пройдя через чей-то участок, он вышел на детскую площадку. За ней тянулась серая лента асфальта, уходящей под крутым углом в сторону моря улицы. Вниз нельзя, там банда Серого, и даже если удастся проскочить через их территорию, то не известно, что ждало его возле моря. Туда он никогда не ходил. Вверх тоже плохо, там гиблое место, там хайвей. Оставалось только два варианта. За этими размышлениями на его спину лёг первый луч зимнего солнца. Здравствуй, новый день…
Он выбрал третий вариант — дворами. Нужно было уйти как можно дальше, пока они не вернулись за ним. Быстро, по знакомым тропам: мимо гаражей, вдоль забора детского сада, через дыру в сетке, которую он знал с прошлого лета.
Первый день прошел в движении. К вечеру желудок подвело от голода. Пришлось выйти к помойке во дворе пятиэтажки. Запах стоял отвратительный, но выбора не было. Он уже приноровился открывать крышку бака, как вдруг из-за угла вылетело нечто лохматое и злобное.
— Р-р-р-р! — рык ударил по ушам. Пёс был крупным, с рваным ухом и бешеными глазами. Местный хозяин помойки. И явно не один. Ещё одна стая.
Он не стал связываться. Прыжок в сторону, еще один — и он уже за забором. Пёс у помойки захлебывался лаем, но достать не мог. Сердце колотилось где-то в горле. Всё тело дрожало. Пришлось уходить без ужина.
В ту ночь спать пришлось в каком-то сыром подвале, слушая, как за стеной воет ветер и бродят чужие собаки.
На второй день кончилась вода. Лужи вокруг были покрыты коркой льда. Приходилось слизывать капли с замерзших труб и росу с пожухлой травы. Голод стал постоянным спутником. Он пробовал поискать что-нибудь съестное у гаражей, но там, видимо, ночью кто-то уже знатно поохотился.
К вечеру второго дня он вышел к жилым домам. Старушка в пуховом платке сидела на лавочке и разворачивала газетный сверток. Пахло чем-то теплым и невероятно вкусным — мерджимек кёфте не иначе. Он замер у кустов, сглотнул и сделал шаг вперед. Старушка подняла голову и уставилась прямо на него.
— Кыш! Пошел отсюда! — крикнула она и замахнулась палкой.
Пришлось срочно ретироваться с её глаз.
Ночь со второго на третий стала самой холодной. Лужи затянуло толстым льдом, а ветер пробирал до самых костей. Он нашел заброшенную бетонную трубу на стройке, забился внутрь и дрожал до самого утра. Ему казалось, что он больше никогда не согреется.
На третий день отчаяние начало закрадываться в душу. Силы таяли. Он брел вдоль трассы, не разбирая дороги, и вдруг остановился. На обочине, прямо на грязном, припорошенном снегом асфальте, лежал пакет. Из него торчал край булки с сосиской.
Он замер. Это могла быть ловушка. Слишком вкусно, слишком открыто, слишком легко. Он огляделся по сторонам — ни души, только вдалеке шумят машины. Осторожно, замирая на каждом шагу и прислушиваясь, он приблизился. Прислушался. Пахло съестным, помойкой и немного бензином. Но никакой угрозы.
Он схватил пакет и рванул в ближайшие кусты. Там, трясясь от холода и голода, он разорвал упаковку и проглотил все за минуту. Хлеб, горчица, сосиска — это было лучшее, что он ел в своей жизни.
Наевшись, он впервые за три дня почувствовал, что жить можно. В голове прояснилось. Он понял, что просто бежать — не выход. Нужно искать место. Своё место. Такое, где есть еда, где нет стай собак и злых старух, где можно спрятаться от холода.
Первый день прошел в движении. К вечеру желудок подвело от голода. Пришлось выйти к помойке во дворе пятиэтажки. Запах стоял отвратительный, но выбора не было. Он уже приноровился открывать крышку бака, как вдруг из-за угла вылетело нечто лохматое и злобное.
— Р-р-р-р! — рык ударил по ушам. Пёс был крупным, с рваным ухом и бешеными глазами. Местный хозяин помойки. И явно не один. Ещё одна стая.
Он не стал связываться. Прыжок в сторону, еще один — и он уже за забором. Пёс у помойки захлебывался лаем, но достать не мог. Сердце колотилось где-то в горле. Всё тело дрожало. Пришлось уходить без ужина.
В ту ночь спать пришлось в каком-то сыром подвале, слушая, как за стеной воет ветер и бродят чужие собаки.
На второй день кончилась вода. Лужи вокруг были покрыты коркой льда. Приходилось слизывать капли с замерзших труб и росу с пожухлой травы. Голод стал постоянным спутником. Он пробовал поискать что-нибудь съестное у гаражей, но там, видимо, ночью кто-то уже знатно поохотился.
К вечеру второго дня он вышел к жилым домам. Старушка в пуховом платке сидела на лавочке и разворачивала газетный сверток. Пахло чем-то теплым и невероятно вкусным — мерджимек кёфте не иначе. Он замер у кустов, сглотнул и сделал шаг вперед. Старушка подняла голову и уставилась прямо на него.
— Кыш! Пошел отсюда! — крикнула она и замахнулась палкой.
Пришлось срочно ретироваться с её глаз.
Ночь со второго на третий стала самой холодной. Лужи затянуло толстым льдом, а ветер пробирал до самых костей. Он нашел заброшенную бетонную трубу на стройке, забился внутрь и дрожал до самого утра. Ему казалось, что он больше никогда не согреется.
На третий день отчаяние начало закрадываться в душу. Силы таяли. Он брел вдоль трассы, не разбирая дороги, и вдруг остановился. На обочине, прямо на грязном, припорошенном снегом асфальте, лежал пакет. Из него торчал край булки с сосиской.
Он замер. Это могла быть ловушка. Слишком вкусно, слишком открыто, слишком легко. Он огляделся по сторонам — ни души, только вдалеке шумят машины. Осторожно, замирая на каждом шагу и прислушиваясь, он приблизился. Прислушался. Пахло съестным, помойкой и немного бензином. Но никакой угрозы.
Он схватил пакет и рванул в ближайшие кусты. Там, трясясь от холода и голода, он разорвал упаковку и проглотил все за минуту. Хлеб, горчица, сосиска — это было лучшее, что он ел в своей жизни.
Наевшись, он впервые за три дня почувствовал, что жить можно. В голове прояснилось. Он понял, что просто бежать — не выход. Нужно искать место. Своё место. Такое, где есть еда, где нет стай собак и злых старух, где можно спрятаться от холода.
Весь день он бродил по дворам, заглядывал в подвалы, исследовал углы. Одно место казалось подходящим, но оттуда несло котами. Второе — но там было слишком сыро. Третье — слишком близко к дороге, шумно.
Он уже начал отчаиваться, когда забрел в тихий дворик, заставленный старыми машинами. В углу, вплотную к стене дома стоял ржавый джип с приоткрытой дверцей. Он запрыгнул внутрь. Там пахло пылью, бензином и старым тряпьем. На полу валялась забытая чья-то куртка.
Мягко. Тепло. Сухо. И тихо.
Он уже начал отчаиваться, когда забрел в тихий дворик, заставленный старыми машинами. В углу, вплотную к стене дома стоял ржавый джип с приоткрытой дверцей. Он запрыгнул внутрь. Там пахло пылью, бензином и старым тряпьем. На полу валялась забытая чья-то куртка.
Мягко. Тепло. Сухо. И тихо.
Он обошел салон, принюхался. Чужих запахов почти нет. Забрался на телогрейку, несколько раз переступил лапами, уминая ворс, и устроился. В машине не дуло. Стекла едва пропускали солнечный свет, но это даже создавало ощущение защиты.
Он закрыл глаза и впервые за долгое время выдохнул. Лапы перестали дрожать. В животе было тепло от съеденной сосиски. А главное — он нашел место. Оно было не таким, как старое убежище, но оно было. Он свернулся клубком, спрятал нос в хвост и почувствовал, как напряжение уходит из каждой мышцы.
Засыпая, он довольно заурчал, ощущая, как вибрация разливается по всему телу. Сквозь дремоту он подумал: кажется, я справлюсь. Зима только начинается, но теперь у меня есть дом.
Здравствуй, новая жизнь.
Он закрыл глаза и впервые за долгое время выдохнул. Лапы перестали дрожать. В животе было тепло от съеденной сосиски. А главное — он нашел место. Оно было не таким, как старое убежище, но оно было. Он свернулся клубком, спрятал нос в хвост и почувствовал, как напряжение уходит из каждой мышцы.
Засыпая, он довольно заурчал, ощущая, как вибрация разливается по всему телу. Сквозь дремоту он подумал: кажется, я справлюсь. Зима только начинается, но теперь у меня есть дом.
Здравствуй, новая жизнь.
